Часы

Хоби, наоборот, словно огромное морское млекопитающее, жил и переваливался в собственном мягком климате, в коричневой тьме чайных и табачных пятен, в доме, где все часы показывали разное время, которое никак не совпадало с привычными часами и минутами, а змеилось вдоль своего же размеренного “тик-так”, повинуясь течению этой запруженной антиквариатом заводи, вдали от фабричной, проклеенной эпоксидным клеем версии мира. 

Дом

"Без Пиппы в доме стояла мертвая тишина. От запертых гостиных слегка припахивало сыростью, будто от палых листьев. Я слонялся по дому, разглядывая ее вещи, раздумывая о том, где она сейчас и что делает, и что было сил старался воскресить связь с ней при помощи тоненьких ниточек вроде рыжего волоса в сливном отверстии ванны или скатанного в шарик носка, завалившегося под диван. Но хоть мне и недоставало нервного покалывания ее близости, меня утешал сам дом, само его чувство закрытости, безопасности: старые портреты и тусклый свет в коридорах, громкое тиканье часов. Я словно нанялся юнгой на борт “Марии Целесты”. Пока я бродил в стоячей тишине, сквозь лужи теней и пронзительного солнца, старые половицы поскрипывали у меня под ногами, словно палуба корабля, а шум дорожного прибоя с Шестой авеню еле слышно шуршал в ушах. Я сидел наверху, голова у меня гудела от дифференциальных уравнений, ньютоновского закона охлаждения, независимых величин и того, что “приняв число тау за константу, мы избавились от его производной”, и само присутствие Хоби внизу было якорем, дружеским балластом: я успокаивался, слушая, как плывет наверх из подвала постукивание его молоточка, зная, что он там возится себе тихонько со своими инструментами, гримировальным лаком и разноцветными деревяшками."

Фабрициус

– Он был учеником Рембрандта и учителем Вермеера, – сказала мама. – И это крошечное полотно – то самое недостающее звено между ними. Ясный чистый дневной свет – сразу видно, откуда взялся у Вермеера свет такого качества. Конечно, в детстве я ни о чем таком и не подозревала, ни о какой исторической важности. Но она тут.

Я отступил назад, чтобы получше разглядеть картину. Птичка была серьезной, деловитой – никакой сентиментальности, – и то, как ловко, ладно вся она подобралась на жердочке, ее яркость и тревожный, настороженный взгляд напомнили мне детские фотографии моей матери – темноголового щегла с внимательными глазами.

– Знаменитая трагедия в истории Голландии, – говорила мама. – Была разрушена большая часть города.

– Что?

– Взрыв в Дельфте. При котором погиб Фабрициус. Учительница вон там рассказывала про это детям, не слышал?

Слышал. На выставке было три могильных пейзажа работы Эгберта ван дер Пула, на всех – разные виды одной той же выжженной пустоши: разрушенные обгоревшие дома, ветряные мельницы с продырявленными крыльями, воронье, кружащее в дымном небе. Официального вида тетенька громко рассказывала группе школьников лет десяти-одиннадцати, что в семнадцатом веке в Дельфте взорвались пороховые склады и что вид полуразрушенного города преследовал художника, стал его навязчивой идеей, и он рисовал его снова и снова.

– Ну вот, Эгберт был соседом Фабрициуса, он, похоже, тронулся умом после порохового взрыва, по крайней мере, мне так кажется, а Фабрициус погиб, и его мастерская была разрушена. Почти все картины были уничтожены, кроме вот этой. – Возможно, она ожидала, что я что-то скажу, но когда я промолчал, она продолжила. – Он был одним из величайших художников своего времени, в одну из великих эпох живописи. Он был очень-очень знаменит. Печально, потому что сохранилось всего-то пять или шесть его картин. Остальное сгинуло – все-все его работы.

.....

– Ну по мне, – продолжала мама, – так это самая замечательная картина на всей выставке. Фабрициус ясно дает понять, что он открыл что-то совсем свое, о чем до него не знал ни один художник в мире, даже Рембрандт.Очень тихо, так тихо, что я едва расслышал, девочка прошептала:

– Она всю жизнь должна была сидеть вот так?

Я думал о том же: прикованная ножка, ужасная цепь; ее дед пробормотал что-то в ответ, но мама, которая, казалось, совсем их не замечала, хотя они стояли к нам вплотную, шагнула назад и сказала:

– Такая загадочная картина, такая простая. И по-настоящему нежная – так и манит к себе поближе, правда? Куча мертвых фазанов, а тут – крохотное живое существо."

Снежный принц

"В специальной медной печке перед помостом старик-даос сжёг целую охапку ритуальных бумажных денег. Язычки пламени походили на крылья бабочек, покрытые золотой пыльцой. Клочки пепла от сгоревшей бумаги — чёрные бабочки, — покачиваясь, взлетали вверх, а устав лететь, падали на белый снег и быстро умирали. Даос Мэнь опустился на колени перед святилищем снежного принца и взглядом велел братьям Ван снова поднять меня. Он вручил мне палку, обёрнутую в золотую бумагу, с прилаженной к ней чашей из фольги — жезл, символ власти снежного принца. Неужели, взмахнув им, я смогу вызвать снегопад? Выбрав меня в снежные принцы, Мэнь поведал, что зачинателем снежного торжка был его наставник Чэнь. Повеление основать снежный торжок Чэнь получил от самого Наивозвышеннейшего и Совершенномудрого. Успешно завершив свои благочестивые деяния в этом мире, Чэнь, как говорится, распростёр крылья. Став небожителем, он обитал на облачной вершине, питался семенами сосны, пил воду из горных источников и перелетал с сосен на кипарисы, а оттуда — в свою пещеру. Обязанности снежного принца Мэнь разъяснил мне во всех подробностях. Первую — восседать на помосте и принимать жертвоприношения — я уже выполнил, а ко второй — обойти и осмотреть снежный торжок — приступаю сейчас.

Маргарет Тэтчер и Королева Елизавета

Однажды он (Роланд Смит) поведал, как Маргарет Тэтчер присутствовала на ужине у Королевы. Ее Величество хотела, чтобы обновили королевский самолет. Роланд проходил вразвалочку мимо них, заметив, что они сидят спиной друг к другу. 

– Роланд, – позвала его Королева, – могли бы вы сообщить этой женщине, что моему самолету требуется ремонт.

- Мадам, я готов Вам помочь, - ответил он. 

*В 2001 году правительство Великобритании заморозило на уровне 15 миллионов фунтов размеры расходов на ремонт и содержание имущества, предоставленных государством в пользование монарха. В 2009 году в рамках программы по сокращению расходов.  

Стражник

Из внутренностей одежды Иниго донесся едва слышный щелчок.

– О боги, – едва слышно произнес Ваймс. – Ты знаешь, сколько раз меня пытались убить?

– Знаю, ваша светлость. Девять. Гильдия установила вознаграждение за вашу голову в размере шестисот тысяч долларов. На последнее предложение никто из членов Гильдии не откликнулся. Мхм-мхм.

– Ха!

– Между прочим, не для протокола… Мы бы все-таки хотели знать, где находится тело достопочтенного Юстаса Бассингли-Кровва, мхм-мхм.

Ваймс задумчиво почесал нос.

– Это тот, кто пытался отравить мой крем для бритья?

– Он самый, ваша светлость.

– Ну, если его тело не является исключительно сильным пловцом, оно все еще пребывает на борту судна, направляющегося в Гат через мыс Ужаса, – ответил Ваймс. – Я заплатил капитану тысячу долларов, чтобы он не снимал цепи аж до Замбинго. Твоего коллегу ждет приятная и продолжительная прогулка домой через джунгли Клатча. Кстати, познания в области экзотических ядов весьма ему пригодятся, хотя, наверное, куда более полезным был бы опыт в противоядиях.

– Тысячу долларов?!

– Ну, тысячу двести долларов я нашел, так сказать, на его теле. Двести пожертвовал Санаторию Для Тяжело Больных Драконов. Кстати, у меня даже есть квитанция. Насколько я знаю, вы большое значение придаете всяким там распискам.

– Вы украли его деньги? Мхм-мхм.

Ваймс сделал глубокий вдох. Когда он заговорил, голос его был абсолютно спокойным и ровным.– А по-твоему, я должен был тратить свои собственные средства? Он пытался меня убить. Считай это инвестицией на благо его здоровья. Конечно, если он осмелится еще раз навестить меня, то сполна получит все, что недополучил.

– Я просто… поражен, ваша светлость. Мхм-мхм. Бассингли-Кровв слыл исключительно искусным фехтовальщиком.

– Правда? Обычно я стараюсь не дожидаться, когда мой противник начнет демонстрацию своих умений.

Иниго растянул тонкие губы в улыбке.

– А два месяца назад сэр Ричард Крышклей был найден привязанным к фонтану на Саторской площади. Его тело было выкрашено розовой краской,а флаг воткнут в…

– Это был порыв великодушия с моей стороны, – ухмыльнулся Ваймс– Извини, но в ваши игры я не играю.

– Заказное убийство – не игра, ваша светлость.

– Это ваши правила игры.

– Да. Должны соблюдаться определенные правила, в противном случае наступит анархия. Мхм-мхм. У вас – свои принципы, у нас – свои.

А как его зовут?))

– А как его зовут? – спросил после некоторых раздумий Моркоу.

Гаспод (собака, умеющая разговаривать) удивленно посмотрел на него. Зачем кому-то знать, как зовут волка?

– У волков очень трудные имена, – наконец сообщил он. – Они скорее описывают их натуры, въезжаешь? Никаких тебе Косматиков и Чернышей.

– Понимаю. И как его зовут?

– Ты точно хочешь знать, как его зовут?

– Да, Гаспод.

– То есть ты действительно хочешь знать, как зовут этого волка?

– Именно.

Гаспод неловко переступил с лапы на лапу.

– Жопа, – сказал он.

– О.

Вервольф

– Волки ненавидят вервольфов.

– Что? Этого просто не может быть! Когда она перекидывается, ее от волка ни в жизнь не отличишь!

– Ну и что? Когда она в человеческом обличье, ее не отличишь от человека. И какое это имеет значение? Люди недолюбливают вервольфов. Вот и волки недолюбливают вервольфов. Людям не нравятся волки, которые способны думать как люди, но также людям не нравятся люди, которые способны поступать как волки. Делаем вывод: люди везде одинаковы, – сказал Гаспод, потом оценил все сказанное и добавил: – Даже когда они волки.

Функционально грамотный человек

Да, на столе было чисто, но лишь потому, что Колон сразу выбрасывал все поступающие документы.

И нет, читать он умел. Просто Фреду Колону нужно было немного… разбежаться, чтобы одолеть любой документ длиннее нескольких строчек. И слова, состоящие более чем из трех слогов, давались ему с некоторым трудом. Он был, так сказать, функционально грамотным человеком. То есть к чтению и письму он относился примерно как к башмакам – да, ты в этих штуках нуждаешься, но никакого удовольствия от них не получаешь. Есть, конечно, личности, которым это нравится, однако с такими людьми следует быть осторожным – мало ли что еще им по вкусу.

Стол командора Ваймса был постоянно завален бумагами, но Колон подозревал, что Ваймс и Моркоу разработали некий хитрый тайный способ видеть документы насквозь, сразу определяя, какие из них важные, а какие – нет. Тогда как у Колона от всех этих загадочных бумажек аж живот скручивало. Тут были и жалобы, и докладные, и приглашения, и письма с просьбой «уделить несколько минут вашего времени», и бланки, требующие заполнения, и рапорты, нуждающиеся в прочтении, и выводы, включающие в себя такие слова, как «извращенно-чудовищный» и «безотлагательно пресечь». Все это грозило обрушиться на его сознание гигантской волной, сметающей на своем пути все и вся.

«Интересно, – гадала частичка Колона, еще способная мыслить связно, – может, за этим и нужны офицеры? Чтобы отделять сержантов от всего этого де… дермантина? Чтобы сержанты могли честно выполнять свою работу?»

Плоский мир

Когда-то на панцире Великого А'Туина стояли пятеро, а не четверо слонов, но один то ли оступился, то ли был стряхнут в результате некоего катаклизма. В общем, заложив кривую орбиту, он грянулся о Диск всей своей миллиарднотонной разъяренной толстокожестью, да так, что весь мир содрогнулся и разделился на известные сейчас людям континенты. Ссыпавшиеся в глубокую дыру валуны похоронили слоновью тушу глубоко под землей. Дальше потянулись тысячелетия, а там, в глубине, что-то варилось и растапливалось. Такова история происхождения жира земли. Кстати, согласно легенде, золото, железо и все прочие металлы тоже произошли от упавшего слона. В конце концов, если слон настолько силен, чтобы удержать на спине целый мир, то из чего у него сделаны кости?

Параллельная обработка информации или брачный союз Сибиллы и Ваймса

Сэм Ваймс обладал способностью к параллельной обработке информации. Впрочем, данную способность постепенно развивают большинство мужей. Они учатся думать о своем, одновременно слушая то, что говорят их жены. Научиться слушать крайне важно, так как в любой момент от вас могут потребовать повторить последнюю произнесенную фразу да еще и дословно. Жизненно важным дополнительным искусством является способность сканировать диалог на наличие в нем контрольных фраз, таких как «и представляешь, его/ее доставят уже завтра», или «поэтому я пригласила их на ужин», или «все можно исполнить в голубеньких тонах, и это будет очень дешево».

Госпожа Сибилла прекрасно знала об этом его умении. Сэм умел связно поддерживать беседу, думая совершенно о другом.

– Я прикажу Вилликинсу упаковать зимнюю одежду, – сказала она, внимательно наблюдая за мужем. – В это время года там страшно холодно.

– Ага. Хорошая мысль. – Ваймс продолжал смотреть в какую-то точку над камином.

– Полагаю, нам тоже придется устраивать приемы, поэтому придется тащить за собой целый воз типично анк-морпоркских продуктов. Чтобы высоко держать знамя, понимаешь? Как считаешь, а может, и повара с собой прихватить?– Конечно, дорогая. Очень разумная идея. Только в этом городе умеют правильно готовить сэндвичи со свиными голяшками.

Сибилла была впечатлена. Уши ее мужа, работавшие совершенно автономно, заставляли губы двигаться и вносить небольшой, но уместный вклад в разговор.

– А что, если нам, – сказала она, – взять с собой аллигатора?

– О да, это было бы замечательно.

Она внимательно следила за его лицом. Наконец уши подтолкнули мозг, и на лбу Ваймса пролегли неглубокие морщины.

– Какого аллигатора?

Литература

"Литература, например, играет вполне прагматическую роль. Как и все другие виды искусства, она призвана сделать более приемлемым отправление наших жизненно важных функций. Люди формируют свою судьбу, размышляя о мире и о себе самом, и то, что мы постигаем таким путем, невыносимо, как любая голая правда. Нам ведомо, что мы не боги, созидающие мир силой собственной мысли, а всего лишь животные, наделенные средством выживания, и нам нужно что-нибудь такое, что делало бы эту истину не слишком горькой и защищало от бесконечной, жалкой канители, на которую обречены живые организмы."

Летний дождь

Знаете ли вы, что это такое — летний дождь?

Это когда летнее небо взрывается чистейшей красотой и благоговейный страх охватывает душу — ей страшно чувствовать себя столь малой посреди божественной стихии, столь хрупкой, пораженной величием происходящего, ошеломленной, зачарованной и восхищенной этой вселенской мощью.

Это когда идешь-идешь по коридору и попадаешь в комнату, залитую светом. Как бы в другое измерение, с другими, вдруг постигнутыми по наитию законами. И больше нет телесной оболочки, взмывает в поднебесье дух, проникается силой воды, и в этом новом рождении грядут счастливые дни.

Наконец, летний дождь подобен очистительным слезам, обильным, крупным, бурным, уносящим с собою смуту; он выметает пыль и затхлость, освежает нас живительным дыханием.

А иной раз летний дождь проникает в нас так глубоко, что бьется в груди, точно новое сердце, в унисон с нашим прежним.

Вне времени/ Beyond time/ Hors-temps

"Белые снежинки опускаются на дно прозрачной сферы.

Это возник в памяти маленький стеклянный шар, который стоял на столе у Мадемуазель, она учила нас в младших классах, пока мы не перешли к месье Сервану. За особые заслуги нам разрешалось взять шар, встряхнуть и держать в ладони, пока последние хлопья не упадут к подножью блестящей Эйфелевой башни. Мне не было еще семи, но я уже чувствовала: это плавное кружение меленьких пушистых хлопьев точно передает то, что происходит в душе в минуты восторга. Время замедляется, растекается, хлопья, не сталкиваясь, застывают в полете, и, когда все они оседают, мы понимаем, что пережили выпадение из времени, сопутствующее ярким озарениям. Будут ли в моей жизни, думала я уже тогда, подобные минуты, доведется ли мне замирать под ливнем медленно и величаво танцующих снежинок, вырвавшись наконец из однообразной суматошной спешки."

"Snowflakes falling inside the globe.

Before memory’s eyes, on Mademoiselle’s desk—she was my teacher until I reached the older children’s class, with Monsieur Servant—is the little glass globe. When we had been good pupils we were allowed to turn it upside down and hold it in the palm of our hand until the very last snowflake had fallen at the foot of the chromium-plated Eiffel Tower. I was not yet seven years old, but I already knew that the measured drift of the little cottony particles foreshadowed what the heart would feel in moments of great joy. Time slowing, expanding, a lingering graceful ballet, and when the last snowflake has come to rest, we know we have experienced a suspension of time that is the sign of a great illumination. As a child I often wondered whether I would be allowed to live such moments—to inhabit the slow, majestic ballet of the snowflakes, to be released at last from the dreary frenzy of time."

"Sousle globe chutent les flocons.

Devantles yeux de ma mémoire, sur le bureau de Mademoiselle, mon institutrice jusqu'àla classe des grands de Monsieur Servant, se matérialise la petite boule de verre.Lorsque nous avions été méritants, nous avions le droit de la retourner et dela tenir au creux de la main jusqu'à la chute du dernier flocon au pied de latour Eiffel chromée. Je n'avais pas sept ans que je savais déjà que la lentemélopée des petites particules ouatées préfigure ce que ressent le cœur pendantune grande joie. La durée se ralentit et se dilate, le ballet s'éternise dansl'absence de heurts et lorsque le dernier flocon se pose, nous savons que nousavons vécu ce hors-temps qui est la marque des grandes illuminations. Enfant,souvent, je me demandais s'il me serait donné de vivre de pareils instants etde me tenir au cœur du lent et majestueux ballet des flocons, enfin arrachée àla morne frénésie du temps."

Консьержка

"В ней есть элегантность ежика: снаружи сплошные колючки, не подступиться, но внутри… что-то подсказывает мне, что внутри ее отличает та же изысканная простота, какая присуща ежикам, зверькам апатичным — но только с виду, никого к себе не подпускающим и очень-очень славным....

Так вот моя глубокая мысль на сегодня: я первый раз встречаю человека, которому интересны другие люди и который видит не только себя. Это кажется банальным, и все-таки, по-моему, достаточно глубоко. Ведь мы видим только то, в чем заведомо уверены, а главное, не ищем новых встреч, а встречаемся все время только с собственными зеркальными отражениями, хоть и не узнаем в них себя. Если бы мы это поняли, если бы до нас дошло, что мы во всех и каждом видим лишь самих себя и потому живем в полном одиночестве, то сошли бы с ума. Когда мама угощает мадам де Брольи пирожными от Ладюре, она сама себе рассказывает про себя же и сама собою лакомится; когда папа попивает свой кофе и читает газету, он разглядывает и заговаривает сам себя — что-то вроде сознательного самовнушения по методу Эмиля Куэ; когда Коломба восхищается лекциями профессора Мариана, она расхваливает свое отражение; а когда люди проходят мимо консьержки, они видят пустое место, потому что консьержка — это никак не они.

Господи, хоть бы мне было дано видеть кого-то кроме себя и искать настоящих встреч!"

Писанина, этот смешной дневник ...

"Так бывает в самые счастливые минуты нашей жизни. Когда, сорвавшись с привязи сознания и намерений, мы отдаемся на волю внутренней стихии, видим собственные действия так, словно это действуем не мы, и в то же время получаем удовольствие от их непроизвольного совершенства. С чего бы, скажем, затеяла я всю эту писанину, этот смешной дневник престарелой консьержки, если бы процесс письма не был сродни искусству косьбы? Когда строчки-ряды ложатся самопроизвольно, когда я удивительным образом, будто со стороны, наблюдаю за рождением на бумаге фраз, к которым непричастно мое сознание и которые, записываясь вот так, без моего участия, открывают мне то, чего я не знала, выявляют неведомые мне самой желания, — эти безболезненные роды, нечаянные откровения наполняют меня счастливым чувством, и я без всякого труда, ничего не полагая наперед и не переставая радостно, от всей души удивляться, отдаюсь прихоти собственного пера.

И тогда, оставаясь в здравом уме и твердой памяти, я достигаю граничащего с экстазом самозабвения и погружаюсь в блаженное, безмятежно-созерцательное состояние."

Чай

"Какудзо Окакура в своей «Книге чая» пишет о нашествии монгольских племен в XIII веке как о великом несчастье: не потому, что оно было кровавым и принесло людям много горя, а потому, что уничтожило множество культурных достижений династии Сун, и в том числе драгоценнейшее из них — чайное искусство; я, как и он, убеждена, что чай — напиток не простой. Когда чаепитие становится ритуалом, оно развивает умение видеть великое в мелочах. В чем заключено прекрасное? В великих вещах, которые, как и всё на свете, обречены умереть, или же в малых, которые, при всей своей непритязательности, способны запечатлеть в мгновении бесконечность?

Чаепитие, в ходе которого воспроизводятся одни и те же жесты, один и тот же вкус, оттачиваются до высшей подлинности, простоты и тонкости чувства, и каждый почти задаром получает право приобщиться к столу аристократов — ведь чай доступен как богатым, так и бедным, — чаепитие обладает редким достоинством: вносить в наше абсурдное существование частицу спокойной гармонии. Да, мир движется к опустошению, сердце тихо плачет — оплакивает красоту, кругом царит ничтожность. Так выпьем же чашечку чая. Тишина, только ветер шумит за окном, шелестят и срываются с веток осенние листья, да спит, разнежившись в тепле и свете, кот. И в каждом глотке — квинтэссенция времени."