Сутра сердца

Форма есть пустота.

Пустота есть форма.

Пустота — это не что иное, как форма.

Форма — это не что иное, как пустота.

Говоря современным языком:

Машина во сне — это не самосущая реальная машина.

Машина, не обладающая независимой реальностью, — это машина во сне.

Машина во сне — это не что иное, как машина, не имеющая собственной реальности.

Машина, не имеющая собственной реальности, — это не что иное, как машина во сне.

Конечно, можно доказывать, что вещи, которые вы воспринимаете в состоянии бодрствования, нельзя логически сравнивать с событиями, переживаемыми в сновидении. Ведь когда вы просыпаетесь, у вас на самом деле не сломана нога и нет разбитой машины на дороге. Если бы вы попали в аварию в состоянии бодрствования, то могли бы оказаться в больнице и столкнуться с необходимостью платить тысячи долларов за ремонт своего автомобиля.

Тем не менее основа вашего опыта в сновидении та же, что и наяву: мысли, чувства и ощущения, меняющиеся в зависимости от обстоятельств. Если вы будете помнить об этом, то все ваши переживания в состоянии бодрствования начнут терять свою способность воздействовать на вас. Мысли — это всего лишь мысли, чувства — всего лишь чувства, а ощущения — всего лишь ощущения. Они приходят и уходят, когда мы бодрствуем, так же быстро и легко, как и в сновидении.

Всё, что вы переживаете, подвержено переменам в зависимости от меняющихся условий. Даже изменение одного-единственного обстоятельства меняет качество вашего опыта. Если бы не было спящего, то не было бы и никакого сновидения. Без ума спящего не возникло бы сновидения. Если бы спящий не спал, ему бы не приснился сон. Для того чтобы появилось сновидение, все эти обстоятельства должны сойтись воедино.

Мама была – мама.

И когда я на миг отвел взгляд, а потом глянул обратно, то увидел в зеркале, позади меня ее отражение. Я онемел. Почему-то я знал, что оборачиваться нельзя, что это против правил, какими бы они ни были, правила этого места, но мы с ней могли друг друга видеть, наши глаза могли встретиться в зеркале, и она не меньше моего была рада меня видеть. Мама была – мама. Как живая. Но было в ней что-то и сверхъестественное, была в ней сила, знание. Она стояла между мной и тем местом, тем потусторонним пейзажем, откуда она пришла, уж каким бы он там ни был. И все сосредоточилось в том миге, когда наши взгляды соприкоснулись в зеркале – с удивлением, с радостью, – ее прекрасные голубые глаза с черными кружками вокруг радужек, светло-голубые глаза, сияющие светом: ну, здравствуй! Любовь, понимание, печаль, смех. В ней было и движение, и неподвижность, неподвижность и переходы к движению, и еще – энергия и волшебство живописного шедевра. Десять секунд, вечность. И все кругом возвращается к ней. Можно было постичь все за один миг, можно было остаться в этом навечно: она существовала только в зеркале, внутри самого пространства времени, и хотя она и не была жива, не совсем, она и не умерла, потому что она еще не появилась на свет и в то же время никуда не исчезала – точно так же, что странно, никуда не исчез и я. И я понимал, что она может рассказать мне все, что я только захочу узнать (о жизни и смерти, о прошлом и будущем), да все это и так уже читалось в ее улыбке, ответы на все вопросы, в ее предрождественской улыбке человека, который знает до того замечательный секрет, что сам ни за что не проболтается: подожди-ка, скоро сам все узнаешь. Но едва она открыла рот, чтоб заговорить – с любящим, чуть сердитым вдохом, который я так хорошо помнил, который до сих пор слышу, – как я проснулся.